← Все новости

Владимир Скворцов: «Корнель изначально обозначил пьесу как "трагикомедию"» - teatral-online

Перед премьерой «Сид» режиссёр Владимир Скворцов рассказал, где в истории про месть прячется комедия, а художник по костюмам Виктория Севрюкова и сценограф Мария Рыбасова – о том как, проходила совместная работа над спектаклем.– Владимир, премьера для актёров и режиссёров – всегда лихорадочный период. Вы любите это состояние? Что чувствуете перед выпуском?– Знаете, как бывает – обычно выпускаешь премьеру в цейтноте и времени катастрофически не хватает, всегда не успеваешь и так далее. В данном случае все распределилось таким образом, что мы до премьеры могли провести несколько «целиковых» прогонов и cкорректировать себя в рамках уже готового спектакля. Хотя это волнение перед премьерой, – оно присутствует всегда, но в данном случае мы решили с артистами относиться к премьерным показам как к работе над ошибками.Я всегда говорю артистам: «Относитесь к каждому спектаклю как к пробе – проверяйте тот или иной момент». Конечно, мандраж убрать нельзя, но если воспринимать выход на сцену как рабочий момент, он отступает. Вчера одни ошибки исправили, сегодня – другие. При этом, любой выход на сцену для артистов – праздник. Вот так и совмещаем.– Пьесы, по вашим словам, часто «приходят сами» и зреют годами. Как «Сид» возник в вашей режиссёрской судьбе? Это был ваш выбор или предложение театра?– Мой Мастер по режиссуре Борис Афанасьевич Морозов открыл мне множество пьес, про которые я или не знал, или забыл. Про «Сида» я думал после разговоров с ним уже несколько лет. Я лично очень люблю открывать заново старые тексты – так случилось осенью прошлого года в Волковском театре в Ярославле, где я поставил спектакль «Затейник» по одноименной пьесе Виктора Розова. Так вышло и с «Сидом».Руководство Челябинского академического драматического театра имени Наума Орлова предложило поставить спектакль, я предложил два варианта поэтической классики, и приняли к постановке «Сида».Ну, а в самом деле – почему бы не сделать эту историю именно здесь, на этой громадной сцене в Культурной столице будущего года?Сам я обожаю поэтическую драматургию. Хотя, пьесы в стихах ставлю редко, по сути до этого был, пожалуй, единственный опыт – «Гамлет (Сумарокова)» в театре «Человек», где я работаю главным режиссером. Мы с этой же командой – Скворцов – режиссер; Мария Рыбасова – декорации; Виктория Севрюкова – костюмы – вместе делали версию «Гамлета» Александра Сумарокова: ту, где Полоний убивает отца Гамлета, а Гамлет, принуждаемый призраком отца к отмщению, мечется между любовью к Офелии и долгом перед отцом. Потом пришло осознание, что сюжет «Русского «Гамлета» имеет схожесть с «Сидом» Пьера Корнеля – та же тема в ином преломлении: любовь или долг. По рассказам, Сумароков переводил шекспировского «Гамлета» с французского, читал параллельно Корнеля и сотворил подобный микс. Кстати, сам Пьер Корнель задумывал пьесу как декламацию – все происходило в помещениях, не предназначенных для подобных показов, они заполнялись зрителями, горели свечи, актёры выходили на авансцену и декламировали. Я слушал «Сида» в оригинале – потрясающей красоты тексты.– На сайте премьера заявлена как «жёсткая, динамичная история дворцовых интриг, далёкая от пыльной классики». Как вы сбиваете эту хрестоматийную пыль?– Прежде всего, Корнель не задумывал «Сида» как бытовую драму. Хотя, в основе – семейная и любовная драма. Мы искали соответствия современности. Через характеры и типажи, которые сегодня узнаваемы. Через абсурдизм, через сюжетные твисты, через чистоту чувств и взросление героев. Мы искали подобных героев среди современников и находили их.А темы, которые мы поднимаем, – будут всегда притягивать интересующихся зрителей. Одиночество, любовь, самопожертвование возможность /невозможность простить.При этом – реплики должны органично рождаться прямо на глазах у публики. Наше «счищение пыли» – это поиск современного звучания: найти в тексте смыслы, которые автор мог и не закладывать, но которые именно сейчас проявляются.Ну, и зная, что написана пьеса через двадцать лет после смерти Шекспира, и вся Европа находилась под влиянием его драматургии, конечно, можно отыскать немало отсылок к произведениям «Великого барда».– В описании спектакля фигурирует жанр «трагедия/комедия». Где в этой истории о чести и мести проходит эта грань?– Корнель изначально обозначил пьесу как «трагикомедию», потом её стали называть «трагедией». Хотя по определению жанра на «трагедию» она не тянет – главные герои все остаются живы, хотя меняются на глазах у зрителя – и герои, и их цели. Комическое – в узнавании: я смотрю на этих детей – на Родриго, на Химену, и вижу сегодняшних детей. Их странные поступки, их ломаный выбор – это и смешно и страшно одновременно. Типажи почти не изменились, я сам лично знаю этих людей. Это горькая улыбка. Интеллигентная.– В анонсе задан вопрос: «Что делать, если самый близкий человек внезапно становится твоим заклятым врагом?» Как этот личный конфликт вписывается в большую политическую игру?– Эффект бабочки: маленькая неосторожность может через много лет обернуться мировым катаклизмом. И наши дети не должны быть ответственны в будущем за наши поступки или ошибки. Королевские же игры тут завуалированы, но очевидны, а ближе к финалу – все маски вообще сбрасываются. И дети, которые должны были бы стать счастливыми, оказываются жертвами чудовищных обстоятельств.– Вы собрали звёздную постановочную команду: Мария Рыбасова, Виктория Севрюкова. Как вам работается вместе?– С Викторией это наш четвёртый совместный спектакль, с Марией – уже больше десяти. До «Сида» были «Гамлет» Сумарокова, «Любовный напиток» в Театре «ЕТС», «Старомодная комедия» в Театре имени Моссовета. К нам примкнул художник по свету Дмитрий Зименко, с которым делали осенью «Затейника» в Ярославле. И мне хотелось, чтобы Корнеля делала именно данная команда, тут и элементы фэнтези, и романтика, и хоррор. Мы даже отталкивались от «Игры престолов» – не сюжетно, а эстетически: выпуклые дворцовые интриги, где ребёнок – всего лишь разменная монета. Эта команда умеет создавать не быт, но Вселенную.– Вы много работаете в регионах. Что вам дала работа с труппой Челябинского театра драмы?– В регионах людям хочется развиваться. Тут подчас работают очень сильные актеры. Здесь потрясающая молодёжь. Я долго выбираю артистов – не по способностям, а по ощущению, насколько их органика совпадает с моей. Это те, с кем я могу говорить на одном языке. Это те, кто готов пойти за мной и со мной. В итоге сложилась команда из тринадцати человек – совершенно потрясающая, с которой я провёл три чудесных месяца. Мы репетировали иногда до шести вечера, и не могли оторваться. Это было сотворчество, мы существовали в одном потоке. А какие удивительные люди – настоящие профессионалы – работают в цехах! Для них производство спектакля – это спокойное, без истерик, творчество. И если частенько в Москве театр – это просто работа, то в регионах – основная часть жизни. И я, работая в региональных театрах в этом сезоне, пришел в выводу – тут все очень даже неплохо, а иногда театральная жизнь намного интереснее, чем в столицах.– Андрей Александрович Гончаров всегда говорил, что театр несмотря ни на что должен давать человеку надежду. Ваш финал «Сида» оставляет надежду?– Пусть зритель посмотрит спектакль и сам решит. Лично я – за тот финал, после коротого есть о чем подумать и есть что обсудить.Виктория Севрюкова и Мария Рыбасова о создании спектакля «Сид»: «Мы не договаривались, но всё совпало»– Как родилась сама идея спектакля? Почему откликнулся именно этот материал?Виктория Севрюкова: Корнель – французский классик, сочинивший пьесу на испанскую тему в тот момент, когда отношения между Францией и Испанией были, мягко говоря, ужасными. Пьесу шедевром не называли – скорее недоумевали: «Какие испанцы? Это же наши враги!» Но нас зацепило иное: католическая символика, вера, долг, любовь, ситуация, в которой человек совершает выбор и приносит себя в жертву.Отсюда и возникли соборы – готические, вытянутые ввысь. Вавилонская башня, весь этот образный ряд работает на смысл. Узоры брались с погребальных памятников, с каменной резьбы, со старинных гобеленов. Всё это переводили в печать и наносили на ткань. А доспехи в спектакле настоящие. Но стоит их снять – под ними обнаруживается современная одежда, джинсы. Нам хотелось, чтобы пьесу воспринимало молодое поколение. При этом текст – классический, перевод Лозинского, его никто не упрощал.Мария Рыбасова: Мы договорились с Витой буквально в двух словах, обменялись парой картинок – и начали двигаться в единой логике. Удивительно, как всё сошлось: и орнаменты соборов, и башни, и цветы, и оружие. Мы не сговаривались специально, но в итоге оказалось, что думали об одном.– Мария, расскажите о сценографии. Из каких образов она выросла?Мария Рыбасова: Володя – режиссёр – долго не мог сформулировать ключевую мысль. А потом произнёс: «Вавилонская башня». Для меня это знак – попытка соединиться, заведомо обречённая на вечное непонимание. Борьба с роком, почти как в греческой трагедии: финал ясен с самого начала, но герои всё равно пытаются переломить судьбу – «А вдруг?».Так возник образ бумажного театра, шахматной партии. У меня даже пол сделан клетчатым, хотя он не бросается в глаза – не хотелось слишком прямолинейных решений. История собрана из отдельных фигур. Появляются две руки – мужская и женская. Женщина прикрывает лицо веткой, её лица не видно, разглядеть можно только мужское. Мы печатали изображения на ткани, а затем вручную расписывали их тончайшими кисточками – на декорации живая живопись поверх печатной основы.И, пожалуй, главный образ – кабан, стоящий над всем этим колесом. Вепрь как символ слепой, бессмысленной ярости. Кабан страшнее осла или льва: он не видит ничего вокруг и уничтожает всё без разбора. Так и детей уничтожили родители – не глядя, ослеплённые собственными страстями.– Расскажите о куклах. Это важная часть спектакля.Мария Рыбасова: Володя сказал: Инфанта играет ими, как куклами. Все персонажи, кроме неё самой, – куклы. Она расставляет их на стойках, взаимодействует с ними. Словно колдунья, которая заводит весь этот механизм.Хотелось, чтобы они были живые, ручки и ножки болтались, так у них появилась своя пластика. Пришла одна девочка-бутафор, и мы вместе всё разобрали, расписали. Работали с огромным наслаждением! Разделили между тремя мастерами – кто кого делает. Кукле Химены даже сделали стеклянные глазки, прорисовали манжетики, каждую деталь. С большой любовью подошли к их созданию.Виктория Севрюкова: Мы вообще все работаем в одном стиле. Даже не договариваясь специально, соединяем всё в единое целое – потому что чувствуем друг друга. Это настоящий кайф – такое взаимопроникновение. Приходишь с эскизами – и всё совпадает один в один. По рисунку, по духу.Мария Рыбасова: У нас не бывает конфликтов. Я, честно говоря, сто лет не люблю заниматься костюмами. И я счастлива, что в нашем театре отошли от традиции, когда художник делает и сценографию, и костюмы одновременно. Это же невозможно – монтировать декорацию и тут же бежать на примерку. А Вита – гениальная коллега.Виктория Севрюкова: Когда есть полное взаимопонимание и доверие – это главное. Наша история заканчивается выпуском спектакля. У нас не бывает потом минуты славы, как у актёров. Мы просто делаем свою работу и идём дальше. И сделать этот момент по-настоящему счастливым – наша задача.– Владимир, премьера для актёров и режиссёров – всегда лихорадочный период. Вы любите это состояние? Что чувствуете перед выпуском?– Знаете, как бывает – обычно выпускаешь премьеру в цейтноте и времени катастрофически не хватает, всегда не успеваешь и так далее. В данном случае все распределилось таким образом, что мы до премьеры могли провести несколько «целиковых» прогонов и cкорректировать себя в рамках уже готового спектакля. Хотя это волнение перед премьерой, – оно присутствует всегда, но в данном случае мы решили с артистами относиться к премьерным показам как к работе над ошибками.Я всегда говорю артистам: «Относитесь к каждому спектаклю как к пробе – проверяйте тот или иной момент». Конечно, мандраж убрать нельзя, но если воспринимать выход на сцену как рабочий момент, он отступает. Вчера одни ошибки исправили, сегодня – другие. При этом, любой выход на сцену для артистов – праздник. Вот так и совмещаем.– Пьесы, по вашим словам, часто «приходят сами» и зреют годами. Как «Сид» возник в вашей режиссёрской судьбе? Это был ваш выбор или предложение театра?– Мой Мастер по режиссуре Борис Афанасьевич Морозов открыл мне множество пьес, про которые я или не знал, или забыл. Про «Сида» я думал после разговоров с ним уже несколько лет. Я лично очень люблю открывать заново старые тексты – так случилось осенью прошлого года в Волковском театре в Ярославле, где я поставил спектакль «Затейник» по одноименной пьесе Виктора Розова. Так вышло и с «Сидом».Руководство Челябинского академического драматического театра имени Наума Орлова предложило поставить спектакль, я предложил два варианта поэтической классики, и приняли к постановке «Сида».Ну, а в самом деле – почему бы не сделать эту историю именно здесь, на этой громадной сцене в Культурной столице будущего года?Сам я обожаю поэтическую драматургию. Хотя, пьесы в стихах ставлю редко, по сути до этого был, пожалуй, единственный опыт – «Гамлет (Сумарокова)» в театре «Человек», где я работаю главным режиссером. Мы с этой же командой – Скворцов – режиссер; Мария Рыбасова – декорации; Виктория Севрюкова – костюмы – вместе делали версию «Гамлета» Александра Сумарокова: ту, где Полоний убивает отца Гамлета, а Гамлет, принуждаемый призраком отца к отмщению, мечется между любовью к Офелии и долгом перед отцом. Потом пришло осознание, что сюжет «Русского «Гамлета» имеет схожесть с «Сидом» Пьера Корнеля – та же тема в ином преломлении: любовь или долг. По рассказам, Сумароков переводил шекспировского «Гамлета» с французского, читал параллельно Корнеля и сотворил подобный микс. Кстати, сам Пьер Корнель задумывал пьесу как декламацию – все происходило в помещениях, не предназначенных для подобных показов, они заполнялись зрителями, горели свечи, актёры выходили на авансцену и декламировали. Я слушал «Сида» в оригинале – потрясающей красоты тексты.– На сайте премьера заявлена как «жёсткая, динамичная история дворцовых интриг, далёкая от пыльной классики». Как вы сбиваете эту хрестоматийную пыль?– Прежде всего, Корнель не задумывал «Сида» как бытовую драму. Хотя, в основе – семейная и любовная драма. Мы искали соответствия современности. Через характеры и типажи, которые сегодня узнаваемы. Через абсурдизм, через сюжетные твисты, через чистоту чувств и взросление героев. Мы искали подобных героев среди современников и находили их.А темы, которые мы поднимаем, – будут всегда притягивать интересующихся зрителей. Одиночество, любовь, самопожертвование возможность /невозможность простить.При этом – реплики должны органично рождаться прямо на глазах у публики. Наше «счищение пыли» – это поиск современного звучания: найти в тексте смыслы, которые автор мог и не закладывать, но которые именно сейчас проявляются.Ну, и зная, что написана пьеса через двадцать лет после смерти Шекспира, и вся Европа находилась под влиянием его драматургии, конечно, можно отыскать немало отсылок к произведениям «Великого барда».– В описании спектакля фигурирует жанр «трагедия/комедия». Где в этой истории о чести и мести проходит эта грань?– Корнель изначально обозначил пьесу как «трагикомедию», потом её стали называть «трагедией». Хотя по определению жанра на «трагедию» она не тянет – главные герои все остаются живы, хотя меняются на глазах у зрителя – и герои, и их цели. Комическое – в узнавании: я смотрю на этих детей – на Родриго, на Химену, и вижу сегодняшних детей. Их странные поступки, их ломаный выбор – это и смешно и страшно одновременно. Типажи почти не изменились, я сам лично знаю этих людей. Это горькая улыбка. Интеллигентная.– В анонсе задан вопрос: «Что делать, если самый близкий человек внезапно становится твоим заклятым врагом?» Как этот личный конфликт вписывается в большую политическую игру?– Эффект бабочки: маленькая неосторожность может через много лет обернуться мировым катаклизмом. И наши дети не должны быть ответственны в будущем за наши поступки или ошибки. Королевские же игры тут завуалированы, но очевидны, а ближе к финалу – все маски вообще сбрасываются. И дети, которые должны были бы стать счастливыми, оказываются жертвами чудовищных обстоятельств.– Вы собрали звёздную постановочную команду: Мария Рыбасова, Виктория Севрюкова. Как вам работается вместе?– С Викторией это наш четвёртый совместный спектакль, с Марией – уже больше десяти. До «Сида» были «Гамлет» Сумарокова, «Любовный напиток» в Театре «ЕТС», «Старомодная комедия» в Театре имени Моссовета. К нам примкнул художник по свету Дмитрий Зименко, с которым делали осенью «Затейника» в Ярославле. И мне хотелось, чтобы Корнеля делала именно данная команда, тут и элементы фэнтези, и романтика, и хоррор. Мы даже отталкивались от «Игры престолов» – не сюжетно, а эстетически: выпуклые дворцовые интриги, где ребёнок – всего лишь разменная монета. Эта команда умеет создавать не быт, но Вселенную.– Вы много работаете в регионах. Что вам дала работа с труппой Челябинского театра драмы?– В регионах людям хочется развиваться. Тут подчас работают очень сильные актеры. Здесь потрясающая молодёжь. Я долго выбираю артистов – не по способностям, а по ощущению, насколько их органика совпадает с моей. Это те, с кем я могу говорить на одном языке. Это те, кто готов пойти за мной и со мной. В итоге сложилась команда из тринадцати человек – совершенно потрясающая, с которой я провёл три чудесных месяца. Мы репетировали иногда до шести вечера, и не могли оторваться. Это было сотворчество, мы существовали в одном потоке. А какие удивительные люди – настоящие профессионалы – работают в цехах! Для них производство спектакля – это спокойное, без истерик, творчество. И если частенько в Москве театр – это просто работа, то в регионах – основная часть жизни. И я, работая в региональных театрах в этом сезоне, пришел в выводу – тут все очень даже неплохо, а иногда театральная жизнь намного интереснее, чем в столицах.– Андрей Александрович Гончаров всегда говорил, что театр несмотря ни на что должен давать человеку надежду. Ваш финал «Сида» оставляет надежду?– Пусть зритель посмотрит спектакль и сам решит. Лично я – за тот финал, после коротого есть о чем подумать и есть что обсудить.Виктория Севрюкова и Мария Рыбасова о создании спектакля «Сид»: «Мы не договаривались, но всё совпало»– Как родилась сама идея спектакля? Почему откликнулся именно этот материал?Виктория Севрюкова: Корнель – французский классик, сочинивший пьесу на испанскую тему в тот момент, когда отношения между Францией и Испанией были, мягко говоря, ужасными. Пьесу шедевром не называли – скорее недоумевали: «Какие испанцы? Это же наши враги!» Но нас зацепило иное: католическая символика, вера, долг, любовь, ситуация, в которой человек совершает выбор и приносит себя в жертву.Отсюда и возникли соборы – готические, вытянутые ввысь. Вавилонская башня, весь этот образный ряд работает на смысл. Узоры брались с погребальных памятников, с каменной резьбы, со старинных гобеленов. Всё это переводили в печать и наносили на ткань. А доспехи в спектакле настоящие. Но стоит их снять – под ними обнаруживается современная одежда, джинсы. Нам хотелось, чтобы пьесу воспринимало молодое поколение. При этом текст – классический, перевод Лозинского, его никто не упрощал.Мария Рыбасова: Мы договорились с Витой буквально в двух словах, обменялись парой картинок – и начали двигаться в единой логике. Удивительно, как всё сошлось: и орнаменты соборов, и башни, и цветы, и оружие. Мы не сговаривались специально, но в итоге оказалось, что думали об одном.– Мария, расскажите о сценографии. Из каких образов она выросла?Мария Рыбасова: Володя – режиссёр – долго не мог сформулировать ключевую мысль. А потом произнёс: «Вавилонская башня». Для меня это знак – попытка соединиться, заведомо обречённая на вечное непонимание. Борьба с роком, почти как в греческой трагедии: финал ясен с самого начала, но герои всё равно пытаются переломить судьбу – «А вдруг?».Так возник образ бумажного театра, шахматной партии. У меня даже пол сделан клетчатым, хотя он не бросается в глаза – не хотелось слишком прямолинейных решений. История собрана из отдельных фигур. Появляются две руки – мужская и женская. Женщина прикрывает лицо веткой, её лица не видно, разглядеть можно только мужское. Мы печатали изображения на ткани, а затем вручную расписывали их тончайшими кисточками – на декорации живая живопись поверх печатной основы.И, пожалуй, главный образ – кабан, стоящий над всем этим колесом. Вепрь как символ слепой, бессмысленной ярости. Кабан страшнее осла или льва: он не видит ничего вокруг и уничтожает всё без разбора. Так и детей уничтожили родители – не глядя, ослеплённые собственными страстями.– Расскажите о куклах. Это важная часть спектакля.Мария Рыбасова: Володя сказал: Инфанта играет ими, как куклами. Все персонажи, кроме неё самой, – куклы. Она расставляет их на стойках, взаимодействует с ними. Словно колдунья, которая заводит весь этот механизм.Хотелось, чтобы они были живые, ручки и ножки болтались, так у них появилась своя пластика. Пришла одна девочка-бутафор, и мы вместе всё разобрали, расписали. Работали с огромным наслаждением! Разделили между тремя мастерами – кто кого делает. Кукле Химены даже сделали стеклянные глазки, прорисовали манжетики, каждую деталь. С большой любовью подошли к их созданию.Виктория Севрюкова: Мы вообще все работаем в одном стиле. Даже не договариваясь специально, соединяем всё в единое целое – потому что чувствуем друг друга. Это настоящий кайф – такое взаимопроникновение. Приходишь с эскизами – и всё совпадает один в один. По рисунку, по духу.Мария Рыбасова: У нас не бывает конфликтов. Я, честно говоря, сто лет не люблю заниматься костюмами. И я счастлива, что в нашем театре отошли от традиции, когда художник делает и сценографию, и костюмы одновременно. Это же невозможно – монтировать декорацию и тут же бежать на примерку. А Вита – гениальная коллега.Виктория Севрюкова: Когда есть полное взаимопонимание и доверие – это главное. Наша история заканчивается выпуском спектакля. У нас не бывает потом минуты славы, как у актёров. Мы просто делаем свою работу и идём дальше. И сделать этот момент по-настоящему счастливым – наша задача.