Естественная история исчезновения - Театръ

Проект «МузейТеатр», осуществляемый при поддержке Фонда Потанина, устроил в Великом Новгороде «Фабрику фарфоровых воспоминаний» – это новый спектакль режиссерки Полины Кардымон и драматурга Егора Зайцева.

Дюжина зрителей в наушниках теснится в узком коридоре, задрапированном легкой белой тканью и подсвеченном синеватым светом. Женский голос в наушниках (за все актерское в проекте отвечали артисты Новгородской драмы) – героиня, потомок работницы завода “Красный фарфорист”, предприятия, которое в XIX веке основал Иван Кузнецов. Нас приглашают в путешествие по трем локациям, в каждой из них непрямым поэтическим образом будут подсвечены страницы истории семьи Кузнецовых, наследие которых осталось и в современности.

Спектакль Полины Кардымон и Егора Зайцева «Фабрика фарфоровых воспоминаний» сделан в пространстве Государственного музея художественной культуры Новгородской земли и является частью сетевого проекта «МузейТеатр», куратором которого выступил театровед Илья Кухаренко. Инициатива по сращению или, точнее, встрече театра и музея поддержана Фондом Потанина – это не первый проект, который был осуществлен командой «Артпрактик». Городами присутствия на этот раз стали музеи и театры в Тамбове, Нижнем Тагиле, Нижневартовске, Новокуйбышевске и Великом Новгороде. В каждой из точек придуман свой, локальный, сюжет и способ его воплощения. В Новгороде режиссер Полина Кардымон, драматург Егор Зайцев, художница Мари Сокол и видеохудожница Елена Коптяева ведут нас по трем комнатам: в каждой происходит свой маленький «спектакль» из голосов, вещей и видеоизображений. Наушники и полумрак отгораживают тебя от всего внешнего и вот уже ты внутри осколков истории семьи Кузнецовых, внутри которой – дележка фабрик по несправедливому завещанию деда, успешный бизнес, начатый с нуля, и национализация 1917-го. Незримый главный герой этой истории, Иван Емельянович Кузнецов, создатель Чудовского стекольно-хрустального завода, был расстрелян в 1919 году за то, что выступил против изъятия продовольствия, запасенного им для работников завода. В поэтический нарратив спектакля вмонтирован фрагмент рассказа Андрея Платонова о плывущем на плоту человеке, который находится в посмертном пространстве, но кажется живым. Речь Платонова сразу опознается своим ритмом, специфическими синтаксисом и лексикой, но здесь звучит еще и мифическим подтверждением истории с тем, что тело расстрелянного было брошено в реку.

Логика большой истории накрывает сеткой историю семьи: вписанность одного в другое оказалась принципиальной для Егора Зайцева, сочинившего эту прекрасную звучащую речь, которая, безусловно, очаровывает и ведет тебя по пути спектакля.

Интонация избранного нарратива как бы микширует все катастрофы: и личные драмы, и жестокость революции, и последующее разрушение всего, включая керамический склеп в деревне Новохаритоново. Проект Кардымон и Зайцева – айсберг, под вершиной которого скрывается миллион подробностей: от внутрисемейных, в духе Горького, драм, когда неродной сын «отжал» примерно весь фарфоровый бизнес, а родному не досталось ничего, до сегодняшнего плачевного состояния завода в Чудово, напротив которого живет и работает мастерица-фарфористка, чьи руки мы увидим в одном из видеофильмов Елены Коптяевой, являющихся частью композиции. Но на поверхности, ровной и как бы безучастной, не колышется ничего, все тлен, как разбитые на множество осколков чашки, которые художница Мари Сокол собрала в ящики с чудовской фабрики и сделала их сценографией одной из комнат-локаций.

Когда на одном из видео появится изображение трех персонажей, благостно сидящих посреди широкой грязной улицы, по одну сторону которой – крепкие деревянные дома из XIX века, а по другую – хрущевки, внутренне окончательно сложится дискурс этого спектакля-инсталляции. Трагические страницы истории, в которую неизбежно вписан человек, можно пересказать как списки, перечни, протоколы, ревизские сказки (одна из таких использована в спектакле). И тогда все обретает характер чего-то неумолимого, равнодушно протекающего мимо тебя, как река.

В первой части спектакля, происходящей в маленькой комнате, посреди которой расположена своего рода «шаль» с подвешенными на ней осколками фарфоровых чашек, на видео проецируется семейная сцена. Актеры новгородской драмы, одетые в платье по моде конца XIX века, играют в семью Ивана Емельяновича Кузнецова – точнее, располагаются так, как на коллективной архивной фотографии, где вокруг изящного круглого столика, вокруг главы семейства, сидят и стоят десять родственников. Но в этой сцене нет сантимента – люди суетятся на каком-то неустроенном, занавешенного полиэтиленом фоне, а голос невидимой героини фиксирует череду бесконечных дележек имущества и истории с братьями, одним законнорожденным, и другим – взятым из приюта.

Вторая часть, самая короткая, происходит в комнате со стеклянным полом, в который вмонтированы, как бывает при археологических капищах, те же чашки, а по бокам навалены старые фанерные ящики, привезенные из Чудово. В третьей комнате снова можно сесть на скамьи и посмотреть коллаж из двух видео: на одном специально искаженные, как будто в заблюренной дымке, виды чудовского заброшенного завода, на другом – прекрасные женские руки, которые делают чашку, расписывая ее в конце точными и легкими взмахами кисти. Финал – мы снова в узком коридоре. Пройдя путь знакомства с людьми и большой историей, в которой эти люди оказались, ты смотришь на висящую на стене экспликацию другими глазами. Дело не в сокращении дистанции даже, но в точно воссозданном художниками сложном аффекте, рожденном встречей с забытым, ушедшим, но, как выясняется, живым и сегодня. Меланхолия необъяснимо прекрасна сама по себе, но она также может служить средством пережить утрату. Внутри «палат» красивого и пустынного новгородского музея это чувство настигает.